КАК ЭТО СЛУЧИЛОСЬ - ЕЛПАТЬЕВСКИЙ 1991 Г.





Как это случилось?

Как случилось все то, что переживает сейчас Россия, - гибель родины, разрушение государства, позор грязь и кровь, что заливают Россию от края до края?
Почему революция чуть не на другой день после радостного светлого освобождения от старого режима приняла такое гибельное направление?

И почему все это так быстро случилось? Как могло случиться, что тысячелетнее государство огромное, казавшееся непреодолимо могучим, развалилось так быстро, как карточный домик, - и развалилось не от естественного изживания себя, не от пришедшей в свое время старости и дряблости нации, не от нашествия какой-нибудь внешней неодолимой военной силы? Почему революция разломала и стремится разнести по кускам старое здание, как ветер, сносящий карточные домики, как буря, вырывающая с корнем столетние дубы, как землетрясение, погружающее на дно моря целые большие острова со всем, что там росло и что жило?
Я не хочу искать здесь виноватого… Мне хотелось объективно, насколько это доступно в настоящее необъективное время, разобраться во всем ужасе и печали, которые окутали нас.
И впереди всего поставить вопрос о гибели родины, как целого, разрушения государства Российского.
При решении вопроса, как это случилось, почему разорвано на куски, разваливается, как гнилушка русское государство, быть может, следовало бы начать с вопроса «откуда русская земля пошла и стала есть»… И, как первый факт на долгом пути русского государства, нужно отметить именно то, что Россия «шла»…
Шла из Новгорода в Киев, из Киева в Суздаль, из Суздаля шла, расползаясь на север и юг, вправо и влево, через реки, горы, степи, куда-то вдаль, пока не находила стены моря, стены неприступных гор, того, что называлось естественными границами. Пришла она на Север к Ледовитому океану, на восток к Японскому морю и Китайской земле, и в Тамерлановы области, и в Персию, и в Крым и в Бессарабию, и в Польшу, и в Финляндию.
Шло непрерывное передвижение России, долго не бросавшееся в глаза, но столь же неуклонное, как начавшийся сдвиг геологических пластов. Пустели, замирали в своем развитии северные области, когда-то державные города Тверь и Новгород, Переяславль-Залесский и Рязань и Владимир, и ширились и вырастали южные и юго-восточные города. На пустыре вырастали целые города, с необыкновенной для России быстротой увеличивалось население, и повышался темп жизни в Харькове, Киеве, Одессе, Екатеринославе, Ростове-на-Дону, Саратове, Самаре. Наполнялись Поволжье, Прикамье и Приуралье, и шумная большая жизнь нарастала в Сибири и Амурской области. Россия сдвигалась со старых насиженных центров на юго-восток к новым центрам.
Истощались силы государства, огромная часть народных средств уходила на окраинную политику, и встал, наконец, обеспокоивший даже спокойных государственных деятелей, вопрос об оскудении центра, а Россия все шла, и тотчас после постановки этого жуткого вопроса пошла на завоевание Кореи, начала Японскую войну, нужно думать, последний этап продвижения России, последнюю войну для расширения границ государства Российского.
И в этом шествии все население России размещалось соответственно своей государственной технической пригодности. Прежде всего, и основу всего составляло крестьянство. На нем лежала тяжесть этого непрерывного расширения границ, ему больнее всего доставались овраги и рытвины и ухабы этого долгого государственного пути, оно было в непрерывном движении вольном и невольном на протяжении веков государственной жизни.
Не одни крестьяне. По существу все население, все жители России являлись сравнительно до недавнего времени служилыми людьми, и вся хозяйственная жизнь страны в большей или меньшей мере регулировалась государством в его планах.
Не только дворяне, вплоть до Екатерининских времен, в своей толще являлись служилыми людьми; но таковым же государственным характером запечатлена была долгое время и русская интеллигенция в общепринятом смысле этого слова. Если многие отрасли промышленности насаждались Петром Великим исключительно в государственных целях, то для таких же государственных надобностей отправлялась русская молодежь им же, Петром Великим, за границу обучаться корабельному делу, пушкарному (делу), для ученого дела, для книжно-письменно-чиновничьего дела. И продолжались посылки еще при Екатерине Великой, и если возвращались оттуда Радищевы, то это была случайность, не предусмотренная государством и не изменявшая общего служилого характера образованного класса.
Мне скажут, что давно интеллигенция сбросила с себя служилый характер и самостоятельно поставила себя в русской жизни, что с введением земского и городского самоуправления государственные функции децентрализировались, и люди начали самостоятельно определять свое отношение к государству и свое понимание его, и в промышленной сфере население само определяет свои пути, - но все это слишком недавно начало проявляться и не успело отстояться, как определенное значительное содержание русской жизни. Если только с освобождением крестьян, с падением натурального хозяйства, стал широко развертываться капитализм, то и новый характер и новый состав интеллигенции явился тоже в сущности с шестидесятых годов, когда разночинец вышел на русскую улицу.
В этом шествии, в расширении границ и во всеобъемлющей роли государства и заключалась основная история России. И если эта внешняя история поражает громадностью пройденного пути, напряженностью затраченных на это усилий народа, то внутренняя гражданская история была бледна и скудна. И кроме истории государства в России не было историй, которыми полна жизнь западноевропейского государства. Той борьбы сословий и власти, борьбы городов и феодального дворянства за свои права, этих разных союзов, в которые вступали друг с другом боровшиеся в государстве силы – тех историй, где выковывалась гражданственность, где из борьбы вырастало государственное единство, осознанное боровшимися силами, из чего сложилось теперешнее западноевропейское государство, осознанное и прочувствованное тамошним населением в целом…
Эта своеобразная история русского государства является основным фактом русской жизни, предпосылкой, без которой невозможно уяснить себе многое в этой жизни и без чего нельзя подходить к решению вопроса, - «как это случилось?»
Установивши этот факт, можно перейти к тем последствиям, которые логически вытекали из него и которые помогут прийти к уяснению вопроса: «как это случилось?»
1.
В России были условия для развития у населения коллективного чувства, и не было должной государственной и общественной атмосферы для выработки индивидуальности и всего, что неизбежно сочетается с такой выработкой, - сознания своего права, как гражданина, и уменья и желанья отстаивать это свое право, чувства собственного достоинства, своего личного хотения и своего личного волеизъявления. Русский силен в толпе и немощен один. И, может быть, ни у одного европейского народа нет такой неуверенности и боязни самому хотеть и самому проводить в жизнь свои хотения, и такой готовности отдать свою волю и свои действия другим, в толпу, в коллектив.
Именно в России так редки и кажутся даже странными случаи отстаивания отдельным человеком своего «я», своего индивидуального права, в противоположность Англии, где иногда целые законы, определяющие гражданскую жизнь, носят название того гражданина, который упорным отстаиванием своего права дал происхождение этому закону. «Черт (или Бог) с ним!», «Все равно ничего не выйдет!» - такова обычная формула отречения русского гражданина от отстаивания своего права. И, параллельно с этим, нужно отметить малое установление, - если не сказать отсутствие – гражданственности в русской жизни… За свое государственное шествие Россия не успела выработать норм гражданской жизни.
Нет уважения к закону. Нет, в сущности, даже и сознания, понимания, что такое закон, - по крайней мере, долго не было… «Закон, как дышло – куда повернешь, туда и вышло», говорили на Украине. «Закон, как юфтовая кожа: туда потянешь - тянется, сюда потянешь – тянется», говорит уфимский башкир. А публицист из «Нового времени» писал, что раз царь сказал слово, он же может взять его назад. Так и было» Дворянская политика Александра III-го, ограничение компетенции земских и городских самоуправлений, увеличение роли дворянства являлись по существу отменой того, что дал его отец, а Николай II-й взял обратно свой манифест, что и оправдывает нововременский публицист. И это не вызывало открытых протестов, не вело общество и народ на улицу, на борьбу…
И, конечно, то, что права населения, отмена крепостного права, некоторая религиозная терпимость, права самоуправления были даны населению, а не взяты им, - сыграло в данном случае главенствующую роль. И собственно рабство, понимая слово в широком смысле, рабство и рабов и рабовладельцев, не ушло из психологии русского народа за какие-нибудь 55 лет отмены крепостного строя.
Если не успела из общей массы, из толпы выделиться личность с чувством собственного достоинства и с требованием уважения своих прав, то и не успело сложиться уважение к чужому праву, то любовное размежевание своего я, которое составляет основу всякой гражданственности. Я уже не говорю о рабских и рабовладельческих пережитках вверху, и внизу – примитивные гражданские отношения не вышли еще из стадии полудикой культуры. Воровство и количественно более широко распространено в России, чем в западноевропейских станах, но самое главное – нигде оно так не прощается, не считается так мало зазорным делом, как в России – воровство вверху и внизу. И здесь дело идет не только о краже чужой собственности и расхищении государственного имущества – казнокрадстве, о нарушении чужих или общественных прав, а прежде всего об отсутствии чувства собственного достоинства, о неуважении к себе, о покрытии полупрощением со стороны населения факта всякого воровства, - легкости, с которой выговаривается: не пойман,- не вор…
И взятка – не в прикосновенном делецком западноевропейском смысле, а голая, нагая, неприкрытая взятка – не даром называлась она русской конституцией – проникала (пронизывала – В.Б.) всю жизнь сверху до низу. Не стыдно было давать взятку, не стыдно было и принимать взятку.
Едва ли нужно представлять дальнейшие доказательства малого развития гражданственности в России. Это сказывалось и сказывается даже в быте, в отсутствии порядка жизни, установленных норм быта, начиная от домашней обстановки и до повседневного режима семьи, всего того, что так неуклонно и строго размеренно вошло в строй жизни западноевропейского человека.
Характерно, что в русском языке не было даже слова, определяющего бытие человека, как члена государства. Слова «гражданин» не было ни в писаном законе, ни в практике жизни. Были «подданный», «житель», «обыватель», а «гражданин» отсутствовал. Был, впрочем, «почетный гражданин»…
II
Второе, не менее, если не более важное последствие, заключалось в самом факте шествия России, непрерывного расширения ее границ.
При своем продвижении русский народ встречался с самыми разнообразными народностями. Одних он обволакивал, как река окружает маленькие островки, - мордву, вотяков, чувашей, зырян, черемисов – и они оказывались вкрапленными в толщу русского населения, с другими вступал в тесные соседские отношения, в третьих местах русское население являлось тонкой прослойкой между плотными массами иноплеменных народов.
По-разному складывались отношения русских и иноплеменных народностей, но в существе дела – в ином масштабе и при иных обстоятельствах – продолжался суздальский период собирания Руси со всеми последствиями, отмеченными Ключевским, - обменом нравами, бытом, верованиями и изменением этнографического и духовного облика населения. В результате брачных и внебрачных смешений, ассимилируя и ассимилируясь вплоть до объякутившегося короленковского Макара, русский народ отодвигался все дальше и дальше от коренного, срединного великорусского типа и принимал иной, окраинный облик
И русск4ий, родившийся и выросший на окраинах, где ему приходилось так или иначе сожительствовать с финнами и латышами, литовцами, поляками, молдаванами, греками, евреями, с татарами, армянами, грузинами, немцами и проч. Имеет уже другой этнографический и духовный облик, чем житель Московской или Владимирской губернии. В этом смысле в высокой степени характерна Сибирь, где уже давно начал вырабатываться новый русский психологический и этнографический тип сибиряка, который называет пришлых из-за Урала русских людей – «российскими» и резко отличается по своему характеру от этих русских людей.
В результате выходило не только географическое отдаление от центра, но и значительное отклонение от того основного русского типа, что давно сложился в центре, в коренной Великороссии. Совершался медлительный, так же мало заметный, но и так же неуклонный сдвиг этнографический и духовный, как отмеченный выше сдвиг хозяйственно-экономической русской жизни.
И соответственно широкому размаху продвижения государства, непомерно огромной задаче собирания Руси и медлительности процесса взаимного сближения чересполосного населения, общерусская спаянность, создавшаяся в результате суздальского периода, не увеличивалась, а скорее преуменьшалась.
Центробежные силы нарастали за счет центростремительных, и, как не успела сложиться в России настоящая гражданственность, так и не успело сложиться твердое государственное самосознание, не выработалась общерусская народная психология, крепкое национальное чувствование. И дозволительно будет сказать, что оскудение центра нужно понимать не только в смысле отлива населения и преуменьшения хозяйственно-экономической роли, но и в смысле понижения его значения именно как центра, преуменьшения его связующей, объединяющей и направляющей роли…
В связи со всем указанным нужно отметить ту особенность русского характера, которая, по-видимому, постепенно нарасталпа, - отсутствие отделенности, обособленности, отмежёвывания от других, что составляет неизбежную черту прочно или крепко сложившегося национального коллектива и что так ярко сказывается в психологии западноевропейских народов. Нужно помнить, что, как отдельный человек, так и коллектив, будь то род, племя, национальность осознают свое я только путем противопоставления себя другим смежным коллективам и отмежевания себя от них.
Такого противопоставления, такого обособления давно уже мало чувствуется в характере русского народа. И это тем более знаменательно, что сравнительно недавно, в допетровской Руси крепкое национальное чувство и обособление своего национального я было характерной чертой тогдашней русской психологии. Расползавшийся во все стороны, встретившийся на пути с самыми разнообразными народностями, мирно сожительствовавший и не проявлявший при этом своей державности, - русский народ выработал в себе особые психологические черты, - терпимость, способность и готовность к ассимиляции и именно неотделенность, необособленность, - черты, которые обычно приписываются исключительной мягкости и гибкости русского племени и которые, быть может, в значительной мере следует отнести на счет исторических судеб народа, его исторического шествия.
В другом месте мне приходилось говорить об особенностях русской колонизации, - о легком ассимилировании русских переселенцев со всеми народностями, с которыми им приходилось сожительствовать. Известен рассказ Г.И. Успенского, где старый Николаевский солдат весьма одобрительно отзывался о всех врагах, с которыми он сражался за свою долгую солдатскую жизнь, которых он бил и которые его били. Все газеты, все сведения, шедшие из разных углов России за время нынешней войны, согласно говорят об одном, - о мягком и милосердном отношении русских к пленным немцам и австрийцам, - отношении, которого очевидно не могли изменить уличные газеты, изо дня в день стремившиеся разбудить в населении ненависть к врагу. Нет сомнения, во всем этом сказывается и мягкость русск5ой натуры, но и та малая отделенность и обособленность, о которых я говорил выше.
Как образец национальной отделенности и обособленности достаточно привести Англию и её манеру колонизации. В колониях английское население ревниво оберегает свою национальную обособленность, англичане не только редко смешиваются браками, но избегают знакомства домами даже с культурными индусами и японцами. И малейшая примесь негритянской крови закрывает двери английских домов.
В результате получилось неясное, затуманенное осознание своего национального я, недостаточно сильное развитие национального чувства, смутный патриотизм, осложняемый и перегружаемый местными национальными областными и окраинными патриотизмами.
Все это сказывалось и раньше, но особенно ярко обнаружилось во время революции. В то время, как с первых дней революции началась национализация отдельных воинских частей и явственно пробуждались сепаратистские стремления отдельный областей и национальных единиц, - коренная Россия, её племенной и государственный центр безмолвствовали и не проявляли своего активного отношения к изменившимся условиям государственной жизни. Без негодования, во всяком случае, без яркого протеста, взирала коренная Россия, как Брестский договор отдавал ее на поток и разграбление, как латыши и китайцы и другие иноплеменники распоряжались судьбами родины в Москве, в самом центре её, без мучительной боли, - без такой, от которой крик вырывается из горла, - смотрит Россия, как кусок за куском отрываются от её тела…
Получалось впечатление, что в то время, как все народности, населяющие Россию и отдельные её области, лихорадочно перестраивали свое бытиё, одна Великороссия равнодушно смотрела на все, что делается кругом, не вспыхивала национальным чувством и только ждала, что кто-то придет и кто-то устроит её государственное бытие.
Куда-то пропали, чем-то затенились идеи государственности, чувство родины, боль за родину. Во время Японской войны от окраинного человека, от сибиряка мне пришлось услышать дико прозвучавшую для меня фразу.
- Ну, что же! Заберут японцы Сибирь, - не хуже будет жить, чем под Россией…
А перед концом войны, когда немцы внедрялись в Россию, не мне одному уже и не от окраинных людей, а от коренного великорусского крестьянства приходилось слышать: - И под немцем жить можно будет…
III
Говорить о той роли, которую сыграл в развале государства старый режим, - едва ли нужно много.
Старая государственная власть, в известной мере, сама была результатом исторических судеб России, поскольку она вела народ к расширению границ, и мне нужно только указать, поскольку государственное недомыслие и злая воля с одной стороны и классовая эволюция правительства последнего времени с другой стороны, усиливали указанные выше последствия, - задерживали складывание гражданственности и выработку национального самосознания и национального чувства.
С вотчинно-хозяйственной государственности Россия постепенно шла к классовому государству, узкому классовому государству, пока не вылилась в дворянскую государственную политику Александра III. В этом смысле царствование Александра III принесло наиболее зла России в смысле подготовки почвы для развала государства. После освобождения крестьян и всех реформ Александра II , - реформ, так неразумно, так негосударственно, так, можно сказать, уродливо не закончившихся логическим концом, - « увенчанием здания», народным представительством, - голая, не прикрытая фиговым листком, циничная и тупая дворянская политика Александра III вскрывала воочию бывший и раньше , но затушеванный предшествовавшим царствованием, узко классовый характер государства.
Царствование Николая II было точно логическим завершением антигосударственной политики власти, когда объединенные съезды дворян, придворная камарилья, звездная палата открыто на глазах всех стали распоряжаться судьбами России, сменять и назначать министров. И совершенно точно формулировал положение вещей видный немец, искренний монархист, когда после долгого отсутствия приехал в Петербург и раньше, чем улица закричала: «долой самодержавие!» - с горестью резюмировал свои Петербургские впечатления фразой: - В России нет больше самодержавия!
Эта антигосударственная политика лучше и ярче всякой пропаганды говорила народу в целом и в особенности крестьянству и рабочему классу, что им нечего ждать от теперешнего государства, что государства, как целого, объединяющего своей заботой весь народ - не существует, и что в нем царствуют только обман, насилие и произвол.

Что делала реакция последних двух царствований в смысле препятствий, которые она ставила развитию общественности и гражданственности, - едва ли нужно говорить. Я хотел-бы только подчеркнуть, что реакционная государственная политика, система «подмораживания», как определил ее сотрудник Каткова Леонтьев, практиковалась в то время, когда выросло уже новое, некрепостное поколение крестьянства, когда земские и городские самоуправления имели уже свою историю и сгруппировали вокруг себя действенные силы интеллигенции, а передовые кадры рабочего класса шли уже с определенной программой и организацией и выставляли требования, далеко уходившие от самодержавия и дворянского государства.
Старая власть давно перестала быть носительницей национальной идеи, хранительницей национального чувства. Она давно уже не стояла на уровне продиктованных историей государственных задач и продолжала пользоваться древними методами, давно уже не соответствовавшими изменившийся исторической обстановке, беззаконием и произволом внутри, варварским угнетением народностей – вплоть до насильственного обращения в христианство, до запрещения молиться на родном языке ( известно, что в 40-х годах за молитвенник на литовском языке правительство ссылало в Сибирь, а христиан евангелического учения разгоняло их молитвенных собраний в самое последнее время).
Особенно злую роль сыграла старая власть в установлении отношений народностей к России. Она ничего не делала для спайки и сближения с Россией, с государством народностей, входивших в состав России, и делала все для того, чтобы они считали это государство своим врагом. Не внося культуры в некультурные народности, задерживая развитие культурных народностей, угнетая их, старая власть не привлекала к России, а отталкивала от неё и тех и других.
Вероломная политика в Финляндии, циничное обрусение Польши, немецкая политика в прибалтийских губерниях, угнетение Литвы, Белоруссии, Украины, натравливание
Кавказских народностей одна на другую и угнетение всех их, варварская политика по отношению к сибирским инородцам, организация средневековых еврейских погромов, наконец, внутренняя политика по отношению к самим русским, преследование старообрядцев и возникавших религиозных сект, вся окраинная и областная политика, - упорный отказ в введении земства в Сибири и на других окраинах, - все это словно злым недругом государственно-национальной русской идеи, с заранее обдуманным намерением, продиктовано затем, чтобы тушить общенациональное чувство и будить, национальные, групповые и областные разъединения, растить и множить центробежные силы, подготовлять развал русского государства.

Большое значение, тоже как одно из последствий общей истории России имело то обстоятельство, что в России все поступательное движение хотя бы малой гражданственности шло иначе, чем в Западной Европе, что реформы, как я уже говорил, давались а, не брались. Не брались во всем объеме этого слова, - с борьбой, с планомерной мыслью, с союзами, которые приходится заключать в борьбе, - не было, как я уже говорил, внутренних историй, аналогичных западноевропейским историям. Так было со всеми реформами, вплоть до освобождения крестьян и до всех реформ 60-х годов. И не выработалось должных навыков борьбы, бранья, завоевания народом своих прав.
И это относилось одинаково к различным слоям русской общественности… Если исключить героическую, воистину героическую борьбу части интеллигенции семидесятников и сравнительно недавно сорганизовавшееся рабочее движение, - такой борьбы не было. Общество всегда ждало и никогда не требовало. Так называемая либеральная оппозиция земских и г8ородских деятелей всегда мечтала, ходатайствовала старым русским ходатайством и … ждала.
Крестьянство изредка бунтовало короткими неорганизованными бунтами Пугачевского и Стенько-Разинского типа и не выступало, как организованная сила, предъявляющая определенные требования и выходящая на улицу с этими требованиями. И так же, как либеральная оппозиция об « увенчании здания», - мечтало единственной своей мечтой о земле и так же ждало привычным ожиданием, что выйдет решение сверху, что «приедет барин, и барин нас рассудит», что сядет на престол справедливый и милостивый царь и «золотой грамотой закрепит за крестьянами землю».
И даже в той революции, которая вынудила у правительства манифест 17 Октября, действенными силами оказались: та же интеллигенция, рабочий класс, «Союз освобождения» и часть городского населения, - все то, что вышло на улицу и закричало: «Долой самодержавие!». И почти не участвовало крестьянство, как масса, так нельзя таковым участием признавать «иллюминации», начавшиеся после манифеста по деревням, - явившиеся как постфактум, постскриптум, как кем-то разрешенные, кем-то одобренные…
Буржуазия в свою очередь долгое время оставалась, так сказать, казенной служилой буржуазией, воспитываемой и выращиваемой властью, как полезное и нужное для государственного обихода растение. Долгое время она взирала на казну, как на свою кормилицу и поилицу, взывала к власти о покровительстве государства, о потребных тарифах и пошлинах и вплоть до последнего времени не проявляла своего политического лица, во всяком случае, также не выходила на улицу с протестом и требованиями, не вела активной борьбы с властью.
В силу тех же исторических судеб России между огромной организованной и централизованной властью и крестьянством оказалась только тонкая прослойка интеллигенции, и просто образованных людей, и буржуазии, - так как вследствие капиталистической и технической отсталости России и рабочий класс и то, что дозволительно назвать буржуазией составляют незначительную часть населения в сравнении с толщей крестьянства (одно из неумных слов, пущенных в оборот революцией, - слово буржуй, так широко разлетевшееся по России. Неумное и неправильное, - не только потому, что оно оказывает, так сказать, много чести буржуазии, преувеличивая ее качественное и количественное значение в государстве, а и потому, что оно представляет в некотором смысле подлог, подмену слова «барин». Вплоть до последнего времени слово барин было так же широко распространено, как теперь «буржуй» и барином назывались не только дворянин-помещик, чиновник с кокардой, хозяин для прислуги, но и всякий, кто носил не русское, а «немецкое» платье, - совершенно так же, как теперь под понятие буржуй подошли все, кто носит крахмальные воротнички, шляпки, а не платок на голове – поэтому и учитель, и чиновник, и писатель, и «третий элемент». И любопытно, что слова «барин», «господа» как-то вдруг исчезли из лексикона говорящих низов. В этом смысле слово «буржуй», как и слово «товарищ», так широко размахнувшиеся на всю Россию, являются в значительной мере переводом с немецкого, не слишком удачно приспособленным к русским условиям)
Можно было бы отметить еще некоторые особенности русской жизни, вытекавшие из общих судеб Росси, но мне хотелось остановиться только на главных фактах, широко и обще предопределявших характер и судьбу русской революции. В силу этого я не касаюсь факта, сыгравшего несомненно большую роль в развитии и характере этой революции, - огромной и страшной войны с ее последствиями, - с 12-миллионной армией, с великими потрясениями хозяйственно-экономической жизни, которые вызвала эта война, с психологией солдатской массы, измучившейся и уставшей за трехлетнюю службу в тяжких окопах и в жестоких боях. Повторяю, меня больше интересуют в данном случае общие исторические условия, приведшие Россию к развалу ее государственности. И предреволюционная психология народа.
IV
И случилось то, что случилось… Перед развертывавшейся революцией Россия встала с малой гражданственностью, без навыков борьбы, без планомерной государственной мысли, с расшатанным, поблекшим национальным чувством, с ослабевшим патриотизмом. И только с одним ярким и определенным, - с великой неправдой русской жизни…
С великими и многими неправдами… С произволом и насилием, с выросшими и не находившими удовлетворения нуждами крестьянства и рабочих, с голым и неприкрытым противоречием идеалов жизни и государственных форм ее, с нараставшими центробежными силами и стремлениями.
На эту почву упали слова частные, разделяющие и разъединяющие, - национальные, классовые, групповые, профессиональные слова, и не звучали слова общие, широкие, соединяющие, слова государственные, ко всей России относящиеся. Звучали слова солдатские, крестьянские, рабочие, бесчисленных союзов, слова, отодвигавшие государство, стремившиеся стать государственными словами, как слова железнодорожного союза.
Вспыхнули и потребовали немедленного удовлетворения отдельные групповые интересы. И те, кто громко заявляли, что революция буржуазная, политическая, должна быть буржуазною, что не приспело время социального переустройства государства, - делали все для того, чтобы революция стала социальной, делали, потому что массы требовали немедленного удовлетворения своих интересов и повели за собой тех, кто думал и пытался вести массы. Создавалась власть – и делалось все, чтобы власть не стала властью, государственной властью…
Упали слова циммервальдийские, интернационалистические. Слова, говорившие об интернационале, о человечестве, говорившие, что вот-вот русский народ обоймет весь мир и развернется всеобщая социальная революция и начнется новая счастливая жизнь всего мира, убеждавшие, что отечество даже вредно, так как стоит на дороге, мешает объединению человечества в единое межнациональное братство.
В лексиконе Петроградского совета солдатских, крестьянских и рабочих депутатов отсутствовали слова «родина», «отечество», «государство». Не выговаривались они там в первое время революции, и март, и апрель, и май, и только после 5 июня, восстания большевиков, помню, первый раз прозвучало там слово «родина»- вызвавшее даже аплодисменты, так сказано было в отчете заседания.. Говорилось там о революции, только о революции и не говорилось о государстве. Говорилась о спасении революции и не говорилось о спасении родины. Говорили об углублении революции и не говорили, не заботились, не волновались сердцем и мыслью о перестройке государства, о создании новых государственных форм, соответственных новым историческим задачам. Выговорили слово «федеративная республика» и не вложили определенного содержания в эту формулу. «Самоопределение народностей», - вплоть до выхода из состава государства Российского – было единственным содержанием этой формулы для подавляющего большинства стоявших в передовых кадрах советских людей. Центробежные силы и развальные слова ворвались в жизнь с неудержимой силой, смели все на своем пути и не встретили себе отпора ни в культурном уровне населения, ни в навыках гражданственности, ни в крепком спаянном национальном чувстве. «Товарищ» было раньше сказано и воспринято, чем выговорили «гражданин», и товарищ покрыл собою гражданина. Не громко и не ясно выговаривали « русский», Русское» и громко разносились слова: интернационал, человечество и интернационалистические слова покрывали собой русские слова.
И случилось так, что русский народ отвернулся от государства и так легко перешагнул через родину, отечество в неведомые страны интернационала.

Я не ищу здесь виноватых. Так легко находить их, и так мало помогут нам эти поиски в смысле решения поставленной здесь задачи.
Виноваты ли кадеты в том, что, не чувствуя под собой опоры низов, за всю свою историческую жизнь, за время их общественной деятельности, работы в земских и городских самоуправлениях, не требовали, а только ждали и ходатайствовали, не выходили на улицу с открытыми протестами, и тем самым не создавали себе широкой базы в низах. Виноваты ли они в том, что не сумели или не смогли взять в свои руки организацию государственной власти в сердце Государственной Думы в первые дни революции?
Виноваты ли социалистические партии в том, что всю свою историческую жизнь провели в подполье и в значительной мере расходовали свои силы на партийные и межпартийные трения , не имели возможности выработать в себе навыков открытой и широкой государственной и общественной деятельности и прямо из заграницы, из ссылки и каторги должны были приняться за переустройство государства русского?
Виноваты ли интернационалисты, которых многие считали самыми виновными, больше большевиков, так как они де вели двусмысленную политику, расчищая дорогу большевизму, они выбрасывали родину, отечество, как лишние и вредные слова и понятия, - виноваты ли в том, что они искренно верили, что настала пора уничтожения границ, объединения человечества, верили и уверяли других, что горящие русские головни разлетятся по всему миру и зажгут везде благодетельный, спасительный пожар? Виноваты ли, наконец, большевики, - не большевистский мусор, а те , пусть очень не многие, которые иск5ренно веруют, что настало время социального переустройства всего мира, и хотя бы кустарным способом делают попытки в этом направлении, разрушая все, что попадает им на пути?
Да, есть виноватые… Все не искренние, не чистые, не верующие, - которые ведают, что творят дело безнадежное и гибельное и тем не менее творят, которые не верят в слова ими говоримые и говорят только потому, что массы не хотят слушать других слов, - те бесчестные демагоги, которые не бегут, чтобы не отстать и все оглядываются, идут ли за ними толпы…
Можно сказать больше, - признают всех виноватыми, но это не подвинет к решению вопроса: «отчего это случилось?» - так как самая главная причина этого случившегося лежит не в них, - не в кадетах, не в левых социалистических партиях, даже не в большевиках и демагогах, а в тех общих условиях русской жизни, как они исторически сложились, в той атмосфере, в которой разразилась революция в России, в народной психологии, в народном разуме, - вернее в народной негражданственности и малосознательности, которые вскрылись в революции. Нигде в Западной Европе циммервальдийцы не играли и не могли играть такой роли, как играли они в России, нигде запломбированные люди без чувства родины, без национальной чести не принимались бы народом, как вожди, и никакие бесчестные демагоги не могли бы сделать так много злого дела, если бы они встретили должный отпор в культурном уровне народа, в его государственной спаянности, в крепком национальном чувстве его.

Быть может, все вышесказанное дало бы возможность ответить на вопрос, как исправить случившееся, как возродить и восстановить родину, отечество, государство и в каком направлении нужно работать,, чтобы не повторилось то, что случилось, но тема эта слишком обширна, и думаю, что если верны высказанные здесь положения, то отсюда возможно наметить и путь, указуемый этими положениями.
С. Елпатьевский.


Литературный сборник «ОТЧИЗНА»

книга 1. Изд. «Русского книгоиздательства в Крыму». 1919 г.